Жертва пропаганды или осознанный выбор?
Мне очень хочется стать студенткой Bazaleti University. Причём хочется учиться у всех потрясающих людей сразу. Я понимаю ограниченность своего времени: мне шестьдесят пять лет, и, возможно, существует возрастной ценз, который не позволит меня принять. И всё-таки я решила написать эссе. Вдруг мне повезёт?
Насколько я помню, эссе — это не доказательство заранее известной истины. Это свободное движение личной мысли и возможность понять хотя бы что-нибудь в вопросе, который не даёт тебе покоя. Мой вопрос звучит так: человек — жертва пропаганды или он сознательно выбирает то, во что верит? Ответственен ли он за свои убеждения?
Я начну с моего друга.
Он жил своей обычной жизнью. Работал в театре, платил ипотеку и наконец её закрыл. Теперь можно было сделать ремонт, поехать к морю, купить что-нибудь совершенно необязательное или просто немного пожить. Он не думал о великих целях и исторических миссиях. Его занимали вещи, которые находились рядом: работа, деньги, дом, люди, которых он любил.
И вдруг ему говорят: не-не, драгоценный, теперь существует нечто гораздо важнее твоей жизни. Ты должен оставить свой только что выплаченный дом, взять оружие и, если потребуется, умереть.
Но он не хочет умирать. Он только что выплатил ипотеку.
Вот здесь и появляется пропаганда. Она должна убедить человека, что, отдавая свою жизнь, он на самом деле её защищает. Ему говорят: если ты не пойдёшь, враг сам придёт в твою квартиру, отнимет дом, убьёт твоих близких. Времени на размышление нет. Страшно. Решать надо быстро. И вот тебя уже сажают в автобус и везут на войну против Украины. Ты бросаешь последний взгляд — тот, который я запомню как взгляд в вечность. И так и остаешься в моей памяти... Мой Раскольников, который кричал в финале "Преступления и Наказания": "И почему это убить старуху нельзя, а лупить в людей бомбами - более почтенная форма?"
Я думаю о чудовищной насмешке истории: человек, произносивший на сцене эти слова, сам оказался в автобусе, который повёз его на войну.
Почему он туда сел?
Начать, наверное, следует с ограниченности человеческого внимания. Ни один человек не способен самостоятельно проверить всё, что ему сообщают о мире. Наши силы заняты работой, семьёй, деньгами, здоровьем, ежедневным выживанием. Мы не можем лично присутствовать при каждом событии, сравнивать все документы, изучать историю каждого конфликта. Поэтому мы доверяем другим людям и источникам, которые считаем надёжными.
Само по себе доверие не является слабостью или глупостью. Без него человеческая жизнь вообще была бы невозможна. Но именно к этой естественной потребности в доверии и присоединяется пропаганда.
Она редко приходит к человеку с табличкой: «Сейчас я буду тобой манипулировать». Она говорит голосами знакомых людей. Голосом начальника. Телеведущего, которого человек много лет видел у себя дома. Соседа. Друга. Директора театра.
Моему другу повестку вручила директриса театра. Возможно, она тоже испытывал давление со стороны вышестоящего начальства и, передав повестку, просто избавилась от этого давления. Мой друг, в свою очередь, боялся отказаться, подвести театр, не оправдать доверие человека, от которого зависела его работа.
Так и действует огромная машина. В ней почти никто не говорит: «Я выбрал войну». Один только выполнил распоряжение. Другой только передал бумагу. Третий испугался потерять работу. Четвёртый не захотел выглядеть трусом. Пятый решил, что от него всё равно ничего не зависит. Каждый совершает маленькое действие и передаёт ответственность следующему. Но в конце этой цепи оказывается человек с оружием — перед другим человеком, которого ему приказали считать врагом.
Был ли поступок моего друга сознательным выбором?
Я не могу ответить просто: да. Он родился в определённой стране, в определённой среде, привык доверять определённым людям и определённому языку описания мира. Он был напуган. У него не было времени спокойно сопоставить факты. Отказ тоже имел цену. Легко требовать героизма от человека, когда цену за этот героизм платит он, а не ты.
Но я не могу ответить и просто: нет.
Если мы полностью откажем человеку в способности выбирать, мы откажем ему и в праве называться человеком. Тогда получится, что телевизор, начальник, государство или большинство всегда сильнее его разума и совести. Получится, что человек — только дощечка, на которой другие пишут свои приказы.
Наверное, первый импульс ещё не является выбором. Мы не выбираем среду, в которой рождаемся. Не выбираем первые слова, которыми нам объясняют, кто здесь свой, а кто чужой. Не выбираем страх, возникающий раньше мысли.
Но потом происходит нечто важное. Человек сталкивается с противоречием. Что-то перестаёт совпадать. Ему показывают свидетельства, которые нарушают привычную картину. Он слышит чужой голос. Замечает ложь. Задаёт себе вопрос — или торопится его заглушить.
Именно здесь незнание может перестать быть пассивным состоянием и стать поступком.
Я не знаю, в какую именно секунду это произошло с моим другом. Когда ему вручили повестку? Когда он не спросил, почему должен ехать? Когда согласился считать врагами людей, которых никогда не видел? Когда сел в автобус? Или позже — когда уже невозможно было признать ошибку, не разрушив представление о самом себе?
Возможно, такой единственной секунды вообще не существует. Возможно, человек уступает свою свободу постепенно: маленькими порциями, каждая из которых кажется недостаточной для сопротивления.
Я режиссёр документального театра и хорошо знаю, что нейтрального рассказа не бывает. Сам выбор темы уже является взглядом. Камера, направленная в одну сторону, оставляет за кадром всё остальное. Документ сам по себе не говорит — кто-то выбирает, когда его показать и рядом с чем поставить.
Но из этого не следует, что все способы рассказывать о мире одинаковы.
Различие между искусством и пропагандой, возможно, заключается не в отсутствии авторской позиции, а в отношении к свободе другого человека. Искусство может открыть собственный взгляд и оставить зрителю пространство для сомнения. Пропаганда скрывает сделанный ею отбор и выдаёт его за всю реальность. Она не просто предлагает человеку определённую картину мира. Она требует, чтобы он немедленно начал действовать внутри этой картины.
Пропаганда отличается от пожара, лавины или потопа. Лавине достаточно обрушиться на человека. Пропаганде этого мало. Она должна войти внутрь него, заговорить его голосом и заставить его собственными руками завершить начатое ею действие.
Без участия человека пропагандистская цепь не замыкается.
Означает ли это, что мой друг не был её жертвой? Нет, был.
Но слово «жертва» не всегда означает невиновность. Человек может быть обманутым и одновременно опасным. Может испытывать страх и причинять боль. Может быть частью системы, которая подавляет его, и одновременно поддерживать эту систему своими действиями.
Называя человека только жертвой пропаганды, мы рискуем лишить его всякой ответственности. Называя его только сознательным преступником, мы не замечаем огромной машины страха, лжи и зависимости, внутри которой он принимал решение.
Ответственность здесь распределена не поровну. Нельзя поставить на одну ступень человека, который придумал войну, человека, который годами создавал для неё оправдание, директора, передавшего повестку, и того, кто подчинился приказу. Но неравная ответственность не означает её отсутствия. Она может быть больше или меньше — но в какой-то момент она появляется у каждого, кто помогает цепи продолжаться.
Ответственен ли человек именно за свои убеждения?
Наверное, не за каждую мысль, которая возникает у него в голове.
Мы не всегда можем управлять первым чувством, страхом, симпатией или предубеждением. Но мы ответственны за то, что делаем со своими убеждениями, когда они начинают определять судьбу другого человека.
Чем большую цену за мою веру должен заплатить кто-то другой, тем строже моя обязанность проверить, на чём эта вера основана.
Если моё убеждение позволяет мне лишить другого человека свободы, дома или жизни, я уже не могу сказать: «Мне так объяснили». Я обязана остановиться. Усомниться. Услышать того, кого назвали врагом. Хотя бы попытаться вернуть себе право судить самостоятельно.
Я задаю этот вопрос не только моему другу. Я задаю его себе...
Всегда ли я проверяю собственные убеждения? Не называю ли я пропагандой то, во что верят другие, а свои готовые объяснения — правдой? Не отворачиваюсь ли я от фактов, которые разрушают удобный для меня пузырь добра? Не становлюсь ли я частью другой цепи, просто потому что мне нравится её направление?
Мне хотелось бы закончить это эссе ясным ответом, но ясный ответ был бы слишком похож на пропаганду.
Мой друг был жертвой пропаганды. И всё же он совершил поступок.
Эти два утверждения не отменяют друг друга. Между ними и находится пространство человеческой ответственности — болезненное место, где сострадание не должно уничтожать способность судить, а суд не должен уничтожать способность видеть живого человека.
Возможно, именно поэтому мне так хочется учиться. Не для того, чтобы получить ещё один набор правильных ответов, а чтобы научиться дольше оставаться внутри сложного вопроса — не убегая ни в обвинение, ни в оправдание.
Мне шестьдесят пять лет. Времени у меня действительно меньше, чем у двадцатилетнего студента. Но, может быть, главная опасность заключается не в том, что человеку однажды становится поздно учиться. Гораздо опаснее момент, когда он решает, что уже всё понял?
Комментарии